Владимир Тукмаков: "За пятьдесят лет в шахматах ни разу не слышал такого"

Время публикации: 26.07.2011 11:49 | Последнее обновление: 27.07.2015 23:16
Аудио: 

You may need: Adobe Flash Player.

English version

Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, московское время 10.42 утра, в Нинбо сейчас 14.42. На связи со мной Владимир Тукмаков, главный тренер сборной Азербайджана. Здравствуйте!

В.ТУКМАКОВ: Здравствуйте.

Е.СУРОВ: Ну что, Владимир Борисович, не удалось сплотить коллектив из очень сильных игроков сборной Азербайджана?

В.ТУКМАКОВ: Понимаете, если бы вы задали мне этот вопрос еще вчера, то я бы ответил неутвердительно. На ваш, так сказать, отрицательный вопрос, я бы не ответил неутвердительно. Наоборот, атмосфера в команде была, в общем-то, более чем нормальная, почти дружеская. Особенно если учесть предысторию, которая всем известна, и которую мы не будем здесь расписывать. Особенно если учитывать то, что это все происходило на фоне чрезвычайно плохой игры команды, которая обычно не сплачивает, а, наоборот, вносит раздор. Могу вам сказать, что вплоть до вчерашнего вечера на собраниях команды и перед туром, и после тура не было ни одного раздражительного слова, не говоря уже о каких-то обвинениях в адрес друг друга или раздорах. Честно говоря, это удивляло даже меня, который, в общем, человек опытный и знает, как это все происходит внутри: обычно сплачивают победы и разводят по сторонам неудачи. А у нас неудачи начались тут практически чуть ли не сразу и продолжились на фоне редких успехов. Тем не менее, атмосфера в команде была, повторяю, более чем нормальная.

Е.СУРОВ: Правильно ли я понимаю, что вчерашнее вечернее интервью Вугара Гашимова стало для вас, может быть, даже как гром среди ясного неба?

В.ТУКМАКОВ: Нет, оно не стало громом среди ясного неба, потому что перед этим было собрание, которое, в общем-то, поразило меня больше, чем это интервью. Сам факт интервью, не говоря уже о его содержании, мне кажется, в первую очередь, глупым. Но мы этого еще коснемся. Во-первых, я бы хотел сказать, что если бы не интервью Вугара Гашимова, то вот этот конфликт – его так назвать? или история? Я даже не знаю, как точно охарактеризовать то, что произошло, - оно бы осталось внутренним делом команды и ни в коем случае не было бы вынесено на люди. Потому что, с моей точки зрения, эта история не стоит выеденного яйца. Обычное дело, что в такой ситуации, перед последним туром, когда команда уже ни за что не борется, когда играешь с аутсайдером, результат матча практически ни на что не влияет, особенно люди не рвутся играть. Тем более, люди с именем, которые уже ничего не могут приобрести в этом туре, а только потерять, - они все не рвутся играть. Ну а поскольку играть надо, надо выполнять свой профессиональный долг, а людей всего лишь пять на четыре места, значит, эти четверо должны играть. Я не могу освободить двоих или троих. И поэтому заявление типа «Я хотел бы не играть» - это совершенно нормальная вещь. Можно сказать, штатная ситуация. Вчерашнее собрание было не совсем обычным, потому что, как вы знаете, сегодняшний тур начинался в десять часов, и заявку надо было подавать не утром, перед туром, как обычно, а до десяти вечера. А поскольку у нас обычно собрание команды происходило в полдесятого, то оно где-то в полдесятого, в тридцать пять минут десятого и началось. И особенно времени на разговоры, увещевания и анализ личных причин не было. Для меня было совершенно очевидным перед собранием – оно мне вообще казалось пустой формальностью, - что надо снимать Рауфа Мамедова, который, в общем-то, находится в состоянии грогги, который только что закончил партию, к сожалению, бесславно. И мне совершенно очевидно было, что надо его снимать, и автоматически играет оставшаяся четверка. Но первым предложил сняться Мамедъяров. При этом он мотивировал это тем, что тогда в этом случае Рауф играет белым цветом. Ну, белые – не черные. То есть дать ему возможность хоть отчасти реабилитироваться. Хотя, опять же, повторяю, этот матч уже ничего не решал. Я сказал сразу, что нет, потому что реабилитироваться даже победой – предположительной победой – это реабилитироваться… Она ничего не исправляет. А Рауф был в ужасном состоянии, он чувствовал себя виноватым перед командой, передо мной. То есть вообще ставить вопрос о том, чтобы он играл, - это было бы просто бесчеловечно. Когда я сказал, что - нет, играет вот этот состав, тогда Гашимов напомнил о нашем разговоре, который действительно состоялся по дороге на сборы. И где среди всего прочего – мы разговаривали очень долго, дорога была длинная – он сказал, что у него есть пожелание. И изложил свое пожелание: не играть матч с Египтом, если этот матч ничего не решает, потому что у него плохие воспоминания из Бурсы и, так сказать, фон. Все, кто хоть сколько-нибудь сталкивался с шахматами и с командными соревнованиями, понимает, насколько нелепа эта просьба за три недели до турнира, когда неизвестна ситуация, и все такое. Ну что я мог ответить в этой ситуации? Я говорю: «Перед матчем посмотрим, какая будет ситуация. Я помню о твоей просьбе, но, естественно, что я тебе ничего обещать не могу». И здесь неожиданно Вугар подал это как нашу договоренность, как наш договор. Я говорю: «Это не договор, я помню о твоей просьбе, но это был не договор, это твоя просьба, которую я не могу удовлетворить». – «Почему “не могу удовлетворить”? Я вот сыграл восемь партий». Я говорю: «Но ты не один сыграл восемь партий. Сыграли восемь партий еще Раджабов и Мамедъяров. И если уж сравнивать вас, то, скорее, отдыха заслуживал бы Раджабов, который сыграл пять партий черными и против сильнейших противников». Вот из этого, значит, он сделал заключение, что я его обвиняю в плохой игре, и что он не заслуживает права на отдых. Раджабов сказал: «Я, конечно, играю». То есть это как бы была фигура речи.

Е.СУРОВ: Угу.

В.ТУКМАКОВ: Нет, я говорю… Да, вы хотели что-то переспросить?

Е.СУРОВ: Я хотел спросить: не приходило ли вам в голову сказать Вугару ровно то, что вы сказали мне тремя минутами раньше? О той ситуации, что просто отдыхать в сложившейся ситуации должен Рауф Мамедов, именно по таким-то и таким-то причинам. И, может быть, даже не употреблять ту самую фигуру речи, о который вы сейчас сказали.

В.ТУКМАКОВ: Ну, во-первых, даже в том, что я сказал, я не вижу абсолютно ни тени… Даже не было намерений его обидеть. Это во-первых. Во-вторых, напоминаю, что на все про все у нас было десять-пятнадцать минут. И я также напоминаю о том, что Вугар также находится в команде, как я и как все остальные. И он не хуже меня понимал состояние Мамедова, который тоже присутствовал на собрании. Поэтому объяснять ему, почему я считаю, что надо не выставлять Рауфа, который вообще не в состоянии смотреть на доску, а выставлять его, который, в общем-то, ну что? Ну, сыграл он восемь партий, сыграл девять. Я уже не говорю о таких очевидных вещах, что он подписал контракт, в котором черным по белому написано, что решение капитана является последним и обжалованию, как говорится, не подлежит. Он же не маленький ребенок, он же не первый раз играет в команде. Почему он?.. Значит, получается, что если бы я удовлетворил, предположим, просьбу Гашимова, то на второй доске должен был бы играть Мамедов черными. Надо ли это объяснять вообще и Вугару Гашимову, и всей остальной шахматной публике, которая будет слушать и читать нашу беседу? Значит…

Е.СУРОВ: Я так…

В.ТУКМАКОВ: Подождите! Но это еще не конец. Это все, я считаю, в рамках. Это в рамках собрания, где не всегда, может быть, выбирают выражения, не говоря уже о том, что нет времени. Вот реакция Гашимова – вот это меня потрясло. Значит, он говорит: «В таком случае, я завтра не выхожу на тур». Я говорю: «Как это – ты не выходишь?». – «А вот так! Я не выхожу на тур». Он почему-то не упомянул об этом заявлении в своем интервью.

Е.СУРОВ: Нет, я так понимаю, что интервью состоялось уже после собрания команды. Насколько я понял.

В.ТУКМАКОВ: Правильно. Значит, если он так подробно описывал все нанесенные ему обиды, то почему он не описал, что он отказался играть? Он сказал: «Я не выйду играть. Если вы меня поставите, я завтра не выйду на тур». Я говорю: «Как ты не выйдешь на тур?». – «А вот так, и не выйду». Я говорю: «В таком случае, у нас нет времени – через десять минут кончается заявка – в таком случае, будут играть: на первой доске – Раджабов, на второй – Гашимов, на третьей – Мамедьяров, на четвертой – Гусейнов». – «Да, но меня на игре вы не увидите». Я говорю: «Это твое право». Он развернулся и вышел. На этом наше с ним общение закончилось. После этого я вышел и подал заявку, вернулся, все ребята меня дождались. И здесь были разные оценки, так сказать, его поведения на следующее утро. Была точка зрения, что он все-таки одумается и выйдет на игру. Кто-то оценивал шансы пятьдесят на пятьдесят. А кто-то – не буду называть его имя – сказал, что он дает сотенный ответ, что он не выйдет. Он его хорошо знает. Сотенный ответ за то, что он не выйдет завтра играть! Вот это меня потрясло по-настоящему. Значит, я в шахматах – в том числе в командных шахматах – нахожусь пятьдесят лет. Я играл в разных командах, начиная с детских, хотя сейчас в это уже трудно поверить. До матча «Сборная СССР – сборная мира». Я видел разные ситуации. Я видел споры, я видел ссоры, я видел оскорбления, я видел обвинения. В некоторых случаях, когда обсуждался состав. Но ни разу в своей жизни я не слышал подобный аргумент. Вот не слышал! Не посчастливилось мне слышать такой аргумент, что «я не выйду завтра на партию». Не выйду завтра на партию – при существующем правиле «ноль секунд опоздания». Это означает, что мы начинаем матч со счета 0-1. И неважно, что этот матч, по большому счету, ничего не решает, о чем мы уже говорили. Это говорит об отношении к команде. И вот этот человек, большая часть интервью которого была посвящена тому, какой он командный игрок, как он любит команду, как он полностью отдается и готов пожертвовать всем во имя команды, какой он патриот и прочее, прочее, прочее. И он абсолютно спокойно, без эмоций, заявляет: «Я завтра не выйду на партию». Вот такого я не слышал! Вот это меня потрясло по-настоящему. Ну а потом… Это интервью я увидел утром, из чего сделал вывод, что он принял решение все-таки играть – без сомнения, правильное решение. Но, извините, зачем он давал это интервью, я не могу понять. Вот просто не могу. Вот ситуация: завтра в десять часов играть. Вы начинаете интервью с обозначения времени: «Сегодня 23.45 по китайскому времени». Значит, 23.45. Вместо того, чтобы спать, вместо того, чтобы готовиться к партии, как я понимаю, он звонит вам и просит об интервью. Чрезвычайно важным. И вот он дает это интервью, в котором обвиняет практически всех членов команды в недостатке патриотизма, в нехватке командного духа… Я уже не говорю о себе. И вот он один только белый и пушистый, он отдается полностью, а все остальные или почти все остальные думают только о том, как бы ему было хуже.

Е.СУРОВ: Владимир Борисович, но ведь человек имеет право иметь собственное мнение?

В.ТУКМАКОВ: Без сомнения.

Е.СУРОВ: У него сложилось такое впечатление, видимо, по итогам этого чемпионата. Я уж не знаю, насколько это все правда, но вот у него сложилось такое впечатление. Я не думаю, что он обманывает.

В.ТУКМАКОВ: Он не обманывает о своем впечатлении, без сомнения. Это его личное мнение, и он действительно так считает, я в этом не сомневаюсь. Но вот это-то и горько. Знаете, поведение кого напоминает мне поведение Гашимова в этой ситуации? Поведение ребенка. Избалованного, капризного ребенка, который подчинил себе родителей, бабушек дедушек своих. И в случае, если ему что-то не нравится, он впадает в истерику. И это работает безотказно. И чуть что не по нему – он в детском случае впадает в истерику, бьет ногами, и как только принимают его условия, он тут же успокаивается, и ясно, что вся эта истерика была видимость и рассчитана только на своих родителей. А здесь – он пускает в ход оружие: «Я не выйду». «Я не выйду!» Насколько я знаю, это как минимум третий случай в его практике. И первые два раза ему пошли навстречу. Так что аналогия с капризным, избалованным ребенком – она мне пришла в голову неслучайно. Если проводить аналогии уже не с детьми, а со взрослыми, шахматистами, то мне на ум приходит Роберт Джеймсович Фишер, который примерно так же решал все свои конфликты с окружающими. Он ставил ультиматум, и если его условия не принимались безоговорочно, без обсуждения, он уходил, уезжал, и все такое. Мы знаем, как сложилась судьба и жизнь Роберта Джеймса Фишера. Он стал чемпионом мира, но стоило ли это той цены, которую он заплатил? Это большой вопрос.

Е.СУРОВ: Владимир Борисович, я понимаю вас, вы сейчас, так сказать, пытаетесь говорить громкими словами, громкими аналогиями…

В.ТУКМАКОВ: Я пытаюсь? Я ни слова не сказал ни о патриотизме, ни о чувстве коллективизма, ни о любви к своей команде. Я не знаю, в чем громкость моих сравнений.

Е.СУРОВ: Вот мне лично кажется – из всего, что я услышал от вас и от него, - что проблема-то основная просто в некоей недомолвки тогда, по пути на сборы. Он подумал, что у вас договоренность, а вы подумали, что договоренности нет. И вот в конце концов все это и вылилось.

В.ТУКМАКОВ: Ну подождите, это же не…

Е.СУРОВ: Может быть, вот так всё проще?

В.ТУКМАКОВ: Нет. Во-первых, я однозначно сказал, что я не могу ничего обещать. Кроме того, ну он же шахматист. Я уж не говорю о том, что при это присутствовал еще свидетель – ваш постоянный корреспондент Гадир Гусейнов. Кроме того, просто не мог я по определению такого сказать, это просто нонсенс. Нонсенс. Чтоб я ему за три недели до турнира пообещал, что он в каком-то туре определенном будет отдыхать? А если человек заболел? Мало ли что может быть. Это чисто вопрос принципа. Не говоря о том, что он обиженный, психологически надломленный все-таки вышел на игру и легко обыграл своего оппонента. Я уже не говорю даже об этом. Но – нет, я отвергаю такую версию, потому что этот разговор вообще стоит упомянуть только в связи со вчерашним инцидентом. Я имею в виду только часть разговора – это заняло в нашем трехчасовом общении, может быть, полминуты. И проскочили. А что здесь обсуждать-то? О чем говорить? Если уж мы пытаемся обсасывать вот эту психологическую ситуацию – «ему нанесли колоссальную психологическую рану незаживающую», вот он проиграл в матче с Египтом. Поэтому он никогда, по-видимому, с Египтом больше играть не будет. А если бы вот этот парень Адли попал ему в Кубке мира? В личном Кубке мира он тоже бы отказался с ним играть? Я думаю, что он потирал бы руки, при всем уважении к молодому, талантливому египетскому гроссмейстеру.

Е.СУРОВ: Во всяком случае, вы называете египетского гроссмейстера именно так, как называете, а не так, как его называют некоторые другие… Ну, это к слову.

В.ТУКМАКОВ: Я называю его так, как я его оцениваю. Это талантливый гроссмейстер, но, в общем-то, очень сырой. И понятно, что если сравнивать класс Гашимова и Адли, или класс Раджабова и Адли (что собственно Раджабов и доказал в этой партии), то на сегодняшний день они несоизмеримы. Это шахматисты разного класса.

Е.СУРОВ: У меня к вам такой вопрос. Шахрияр, как выяснилось, тоже не хотел играть, и сегодня вышел и проиграл. Что с ним случилось?

В.ТУКМАКОВ: Не знаю. Мне кажется, это другая, куда более интересная проблема – почему мы, одни из фаворитов, так плохо сыграли.

Е.СУРОВ: А вот почему? Что думаете на этот счет сейчас?

В.ТУКМАКОВ: Во-первых, я хочу отсечь несколько версий, которые, возможно, будут муссироваться. Первое: все ли было сделано со стороны федерации для команды. Я считаю, что со стороны федерации было сделано все и даже больше того, учитывая каких усилий и материальных затрат требовало привлечение в команду Гашимова (что я ставил непременным условием того, что наша команда будет конкурентоспособной). Эта очень тяжелая проблема – и организационная, и денежная – она была решена. Затем были проведены в блестящих условиях два сбора. Затем были подписаны контракты с участниками на очень хороших финансовых условиях для них. То есть, со стороны федерации было сделано все возможное и невозможное для того, чтобы обеспечить нам достойное выступление. Второй момент, который наверняка будет муссироваться, особенно в связи с нашим разговором и интервью Гашимова – что в команде была какая-то нездоровая обстановка, отношения были накалены, поэтому занимались внутренними разборками, а не подготовкой к партиям и настроем на игру. Вот если бы не этот инцидент, а тем более вот это интервью – потому что, повторяю, если бы не было интервью, то не было бы и нашего разговора – во всяком случае в той части, которая касается Гашимова, - это осталось бы внутренним делом команды. Назвать отношения внутри команды идиллическими я не берусь, но не было ни одного маломальского конфликта. Это тем более странно, учитывая предысторию отношений, и учитывая то, что весь турнир мы играли вначале неровно, а потом просто плохо. На этом фоне не было ни одного конфликта, ни одного резко сказанного слова. Поэтому тем более меня удивило и поразило, когда из… даже не конфликта, а из истории, не стоящей выеденного яйца, раздувается такой конфликт.

Теперь переходим собственно к причинам. Меня очень заботило (кроме отношений в команде) то, что практически все члены команды давно не играли. Этот практически простой у некоторых продолжался два-три месяца, у некоторых, как у Шахрияра, восемь месяцев, не считая нескольких партий. Вот это меня смущало. И это вызвало большие вопросы при определении расстановки по доскам. Теперь можно открыть секрет, что мы вначале решили одну расстановку, а буквально после жеребьевки были внесены кардинальные изменения.

Е.СУРОВ: Вот так вот даже?

В.ТУКМАКОВ: Да.

Е.СУРОВ: А какая была первоначальная расстановка?

В.ТУКМАКОВ: Первоначальная расстановка была по коэффициентам.

Е.СУРОВ: А с чем связано изменение?

В.ТУКМАКОВ: Изменения были связаны с тем, что после жеребьевки выяснилось, что мы играем пять черными. В общем, Шахрияр, я так понял, был не готов к такой жеребьевке. Что, в общем-то, подтвердилось на собрании. И мы переиграли. Я лично попросил Раджабова сесть на первую доску. Он колебался, вполне понятно. Потому что он готов был играть на первой доске, если бы мы это решили на сборах. В самый последний момент это психологически, согласитесь, очень трудно. Тем более, когда ты знаешь, что тебе играть черными с Ароняном, с Карякиным, с Ван Хао, и так далее. Поскольку это все-таки шахматный сайт, то здесь уместны шахматные аналогии. Создалась очень сложная позиция – у меня лично как у капитана команды. Было три возможности: оставить короля в центре, и он был бы там в безопасности; сделать короткую рокировку, что было, в общем-то, оптимально лучшим решением; и сделать длинную рокировку – рискованное, но амбициозное решение. Переводя на нормальный язык: оставить короля в центре – это значит оставить ту расстановку, которая была и объявлена, то есть с Шахрияром на первой доске; короткая рокировка – то, что я считал оптимальным еще до сбора и продолжаю считать оптимальным сейчас – просто поменять их местами, поставить Раджабова на первую, а Шахрияра на третью; и рокировать в длинную сторону – сделать из Шахрияра «забойщика», поставить его на четвертую доску, чтобы он большую часть партий играл белыми, а Мамедов с Гусейновым будут «подносить снаряды».

Е.СУРОВ: Я обращаю внимание, что это не просто аналогия, но и математически подтвержденная: с первой на третью – это два поля…

В.ТУКМАКОВ: Да, да, именно поэтому я и прибег к этой, может быть, сомнительной аналогии.

Е.СУРОВ: Я оценил.

В.ТУКМАКОВ: Я думаю, что для шахматистов это будет понятно, и она как-то прояснит ситуацию. То есть, как правило, рокировка в длинную сторону связана с большими амбициями, соответственно с большим риском. В нашем случае это так и получилось. Буквально с первого тура выяснилось, что практически все члены команды, за исключением, может быть, Раджабова, пребывают, мягко говоря, не в лучшей спортивной форме. И весь турнир это подтвердил. А в этом случае ставка на Мамедъярова-забойщика не оправдалась, потому что у него не было удара, не было вот этого чувства, когда он уверен, что может выиграть каждую партию, и выигрывает – если не каждую, то почти каждую. И соответственно повышенная ответственность, которая упала на наш черный цвет, на Мамедова и Гусейнова. Они тоже не выдержали этой ответственности. И вся эта концепция провалилась. И в этом, конечно, исключительно моя вина. Потому что кто бы мне что ни советовал, кто бы что ни предлагал – я принимаю окончательное решение. И поскольку я принял это решения, я и несу ответственность за его последствия. Я не знаю уж, что впереди – плохая форма участников и это решение или наоборот, это решение и плохая форма… То есть совершенно очевидно, что если бы была сделана короткая рокировка, то последствия были бы не такими тяжелыми для нашей команды. Я и сейчас считаю, что это было оптимальным решением. Что все-таки то, что изменили даже в последний момент – считаю, это было правильным решением. А неправильное решение – то, что рокировался я не в ту сторону.

Е.СУРОВ: Опять же, если шахматные аналогии приводить. Есть такой частый вопрос – какую ладью выводить на поле d8 или с8 – ладью fили ладью a. А у вас был выбор, какую рокировку сделать. То есть не выбрали. Не ту ладью поставили.

В.ТУКМАКОВ: Нет, я выбрал, конечно…

Е.СУРОВ: Но не ту.

В.ТУКМАКОВ: Но неправильно, да. Я вынужен был выбирать, у меня не было другого выхода. Но окончательный выбор был ошибочным.

Е.СУРОВ: Ну хорошо, что теперь? У вас как у главного тренера контракт, видимо, со сборной продолжается?

В.ТУКМАКОВ: Пока мне не сообщали ничего по этому поводу. Хотя я понимаю, что столь выразительное, я бы сказал, выступление вызывает вопросы. У меня контракт до конца года, включающий и чемпионат Европы в Греции.

Е.СУРОВ: Вы с Вугаром планируете поговорить в ближайшее время?

В.ТУКМАКОВ: Нет, не планирую. Я считаю, что он на сто процентов виноват. И может быть даже не столько передо мной, сколько перед командой. Собственно, а о чем мне с ним говорить? Если вообще говорить о разговоре, то инициатива должна исходить исключительно от него. Он принял решение, и объявил о нем, что он не выйдет на партию, и он же через полтора или два часа принял решение все-таки выйти на партию. Значит какие-то соображения стояли перед первым решением, и что-то его подвигло на изменения. Я считаю, что его заявление и поведение на собрании не просто неправильное, а вопиюще неправильное. Вопиюще неправильное. Другое дело, что совершенно неправильно оно стало достоянием общественности. Это внутреннее дело команды, повторяю уже в который раз. Но это не моя вина, что оно стало достоянием многих.

Е.СУРОВ: Ну что ж, Владимир Борисович, я хочу поблагодарить вас, во-первых, за то, что вы и во время турнира не стеснялись дать интервью, рассказать о том, что происходит, и сейчас рассказываете все открыто. И во-вторых, за то, что члены вашей команды во время турнира, вне всякого сомнения, были наиболее открытыми из всех игравших команд. Я, правда, уж не знаю, хорошо ли это или не очень сказалось на игре. Вы сами как думаете?

В.ТУКМАКОВ: Если уж быть до конца откровенным, мне не нравилась активность Гусейнова. Когда он дал, там, первое интервью – это ладно, бывает, что такое. Но когда он начал выступать в качестве чуть ли не спецкора на этом турнире… Знаешь, либо ты занимайся журналистикой, либо играй в шахматы. Совмещать довольно трудно. Не говоря уже о том (в сто первый раз повторяю), что есть вещи внутри команды, которые внутри команды и должны оставаться, а не становиться преждевременно достоянием общественности и, в том числе, конкурентов.

Е.СУРОВ: По поводу журналистики. Вы случаем не писали во время турнира какую-нибудь колонку в спортивную газету?

В.ТУКМАКОВ: Нет. Я не писал. Такая задача передо мной не ставилась.

Е.СУРОВ: Хорошо. Спасибо большое. Владимир Тукмаков.

В.ТУКМАКОВ: Счастливо. До свидания.          


  


Смотрите также...